четверг, 26 октября 2017 г.

««Бегущий по лезвию 2049». Истинный статус: Декард и Кей»


Один из способов учесть изменения в культуре, отделяющие 2010-е годы от 1980-х – это сравнить классический фильм с новым. Что я имею в виду?
Этот прямой римейк стремится реанимировать noir вселенную антиутопии, соединив ее с другим жанром: в «Blade Runner» Ридли Скотт сочетает научно-фантастический неонуар с триллером, в «Blade Runner 2049» – с боевиком.
Что же общего у этих двух фильмов? Оба касаются темы «память и личность», что, в общем, характерно для киберпанка – вспомним здесь также мангу и фильм «Призрак в доспехах» («Ghost in the Shell»). Мир, изображенный в обоих фильмах – это мир, в котором корпоративный капитал преуспел в проникновении и доминировании в ядре нашего бытия: ни одна из наших функций не является «нашей», даже воспоминания и фантазии искусственно выращены. Слияние капитала и знания колонизирует последние рубежи личного, порождая новый тип личности, лишенной последних возможностей частного сопротивления. Всё, вплоть до самых интимных воспоминаний, может быть искусственным. Цитируя Славоя Жижека (работы которого во многом инспирировали данный текст), «можно сказать, что «Blade Runner» – это фильм о появлении классового сознания».
В первом случае герой, отважный исследователь, отправляется на квест, окончательный результат которого заключается в обнаружении того факта, что он сам был объектом его поисков. Во втором – герой лишается ложного представления о том, что он первый из «естественно» рожденных репликантов. Таким образом, результат квеста в обоих случаях – радикальный подрыв самоидентификации.
Эффект размытия линии различия между людьми и андроидами зависит от замыкания повествования. Если в конце фильма «Blade Runner» Декард осознает, что он сам репликант, то как же тогда мы должны диагностировать положение героя «Blade Runner 2049» в конце его квеста?
Фабула сюжета «Blade Runner 2049» основывается на том, что корпорация «Tyrell» смогла создать не только репликантов, не подозревающих о своем статусе репликантов (то есть репликантов, воспринимающих себя как людей), но и репликантов, способных к биологическому самовоспроизводству. Информация лидера движения за свободу репликантов показывает, что Кей ошибался, и что ребенок Рейчел на самом деле – девочка. Это лишает Кей его самоидентификации.
Именно здесь разрыв, отделяющий продолжение от классического фильма 80-х, проявляется в чистом виде. Во вселенной «Blade Runner 2049» полная потеря прежней символической идентичности героя, основанной на уникальной роли потомка сексуального союза репликантов, заменяется идентичностью, основанной на альтруизме самопожертвования ради чувств и идей.
И это существенная смена философского дискурса по отношению к классическому «Blade Runner», где экзистенциальный статус личности определяется через картезианский принцип самодостоверности сознания: «Мыслю, следовательно, существую» – на этом построена игра смыслов схожести имени героя «Blade Runner» Рика Декарда и философа Рене Декарта. Принцип «Cogito, ergo sum», стирая грань между человеком и репликантом, задает в «Blade Runner» универсальный принцип идентичности, основанной на рациональном начале – не случайно Декарта порой относят к предшественникам традиции экзистенционализма.
В отличии от оригинальной картины, «Blade Runner 2049» предлагает идентичность, основанную, скорее, на экзистенциальной концепции Жан-Поля Сартра, где осуществление свободы выбора (особенно – в пользу самопожертвования) рассматривается как основа личности. Кей конституирует свою индивидуальность через выбор и деятельное участие, в полном объеме воплощая разрыв философии Сартра с концепцией рефлективного сознания.
Гуманизм «Blade Runner 2049» (следуя формуле Сартра «Экзистенционализм – это гуманизм»), ставит индивидуума перед определяющим его самость моральным выбором. Воплощенный в «Blade Runner» трансгуманизм, как проект, во многом обусловленный философским языком, разработанным Декартом, вообще «снимает» эту парадигму, делая акцент на рефлективном акте сознания как основе субъектности.

Любопытно, что массовое сознание 2010-х стереотипно оценивает современную культуру как ту, что основывается, преимущественно, на все более возрастающих, параллельно научно-техническому прогрессу, тенденциях рациональности. Однако тот культурный код, что заложен в актуальных произведениях современной массовой культуры, оказывается противоположен трансгуманистическому посылу искусства 80-х.

воскресенье, 27 августа 2017 г.

«Американские боги»: игра парадигм


Большинство попыток осмысления «Американских богов», (как сериала, так и книги), основано на анализе «внешнего уровня» сюжета: архаическая мифология versus постмодернистская культурная ситуация с ее новыми богами.
Но наиболее глубоким уровнем этого повествования является взаимоотношение двух художественных парадигм – модерна и постмодерна. [ Осторожно, спойлеры в тексте! ) ]
Традиция использования мифологем и фольклорных образов характерна для модернистских авторов, которые, в свою очередь, заимствовали этот прием у эпохи Романтизма. На этом основывалось романтическое стремление к иррациональности и интуитивности в искусстве, противопоставляемое романтиками холодному рациональному реализму Классицизма и Просвещения.
Эти неомифологические тенденции наиболее ярко воплотились в творчестве писателей, работавших на грани между модерном и постмодерном: Джойс, Манн, Фаулз, Борхес, Кортасар и иже с ними. В их книгах уже присутствуют основные характеристики постмодерна: игровое начало, разветвленность и нелинейность ризоматического сюжета, а также огромное количество самых разнообразных культурных коннотаций внутри текста.
В их творчестве есть и те особые формы иронии, что свойственны постмодерну – «пастиш» и «постирония». Пастиш, имитируя уже существующие стили и произведения, не превращается в пародию: юмор выражен здесь через узнаваемую нами отсылку к оригиналу. Постирония размывает границу между смешным и несмешным: один и тот же нарратив может быть воспринят как серьезно, так и в юмористическом ключе, а зачастую – одновременно. Постмодернистский художественный стиль доводит комическое до того предела, где оно перестает быть очевидным и зависит, скорее, от субъективного восприятия.
Одним из главных признаков модернистского искусства является акцент на внутренней трансформации главного героя и его экзистенциальном, смысложизненном выборе, составляющем основу сюжета повествования. Модернистский автор тщательно и детально описывает внутренний мир основных персонажей. В постмодернистском произведении образы героев, скорее, схематичны и условны, а основной акцент сделан на игре между уровнями смыслов.
Наконец, мифология в модерном повествовании служит основой для получения главным героем глубокого и тотального жизненного опыта путем приобщения к архетипическим состояниям. Перечисленные признаки позволяют отнести как роман Нила Геймана, так и сериал Брайана Фуллера к модернистскому художественному стилю.
Но самое интересное заключается в том, что фабула сюжета «Американских богов» как раз и посвящена вышеперечисленным отличиям между модернизмом и постмодернизмом. Конфликт между старыми и новыми богами – это не конфликт архаики и прогресса. Это противостояние между двумя современными и актуальными культурными парадигмами.
Богиня Медиа говорит о более прагматичном и гуманном подходе, о том, что, люди питают новых богов своим временем и вниманием, в то время как архаическим божествам необходимы кровавые жертвоприношения. Среда, (он же – Один), отвечает ей, что боги древности вдохновляли людей, побуждая их к свершениям. Идеалистическая установка модерна вступает здесь в конфликт с постмодернистской тенденцией выбирать технологии в качестве объекта поклонения – это более безопасная дорога, но себя на ней не встретишь. Старые боги дают смыслы, выходящие человека за пределы обыденного мировоззрения и мироощущения, а новые боги заменяют их информационным продуктом. Комфорт пребывания в цифровой среде противопоставляется стремлению к высшему, трансцендентному, божественному.
Но повествование дает этому конфликту весьма неожиданное завершение. В финале главный герой узнает, что Мистер Мир, возглавляющий силы новых богов, на самом деле – Локи, представитель скандинавского пантеона, а само противостояние устроено исключительно в пользу старых богов – Одина и Локи.
Символизм этого сюжетного поворота отражает достаточно редкую концепцию среди теорий взаимоотношения модерна и постмодерна. Вопреки расхожим штампам, говорящим о том, что постмодерн поглотил все предшествующие культурные парадигмы, в том числе и модернизм, включив его в свое эклектичное пространство, на деле – все наоборот. Это как раз модернизм, ведя свою, гораздо более сложную игру, включает в себя постмодернистскую парадигму как часть собственного развития.
То, что сама битва богов не состоялась – ничего не меняет, поскольку главной здесь остается заявка модернизма, осмысляющего и «проживающего» постмодернизм в качестве одного из этапов глобальной социокультурной трансформации. Этот неожиданный «переворот игры» представляет собой наиболее глубокий уровень содержания романа и сериала «Американские боги».

Кулешов Р.Н., к.н. культурологии

пятница, 5 мая 2017 г.

Наслаждение познанием: эстезис новой эпохи


Художественные произведения, в своем неисчислимом и всё увеличивающемся количестве, переполнили информационное пространство современной культуры. Переполнили в степени, являющейся совершенно чрезмерной даже для самого поверхностного ознакомления со всеми теми стилями и направлениями изобразительного искусства, что были созданы ранее, не говоря уже о тех, что только возникают.

Однако объем и разнообразие художественного вымысла приводит, напротив, к следующему результату: в современной культуре формируется массовый «запрос» именно на объективные знания. Все более актуальна потребность, присущая, в той или иной мере, самым разным социальным группам, в достоверной и рациональной научной информации, реализуемая посредством широкого спектра произведений Science Art, кинематографа, видеоарта, живописи, видеоигр и т.д.

На первый план, таким образом, выходит картезианская эпистемологическая традиция познания, в настоящее время достаточно явно представленная в изобразительном искусстве. При этом полезность и верифицируемость информации соединяется с удовольствием, – тем критерием восприятия творчества, что характерен для культурной ситуации постмодернизма в целом. Удовольствие понимается здесь как визуальное наслаждение (включающее, как правило, также аудиальное, тактильное и прочее рецепторное воздействие), испытываемое, в каждом конкретном случае, и аудиторией произведения, и его авторами.

Заменив собой рефлективный тип восприятия художественного высказывания, удовольствие выступило в качестве непосредственного способа оценки уровня художественности тех или иных арт объектов. В рамках тотального постмодернистского субъективизма суждений оно оказалось единственно возможным устойчивым критерием восприятия произведений искусства.

Перейдя «по наследству» от постмодернизма к новой эстетике рационального, формирующейся в настоящее время,  критерий удовольствия становится важной ее составляющей. Он может быть проявлен как восхищение  невероятным, по сравнению с предыдущими веками, уровнем знаний о человеке и о мире вокруг, о «внешней» и «внутренней» Вселенной,  или – скоростью развития технологий, превосходящей самые смелые фантастические романы.

Эта новая художественная парадигма, в свою очередь, предполагает близкое знакомство с имеющимися в настоящий момент данными в области точных, естественных и гуманитарных наук. Таким образом, источником интуитивного творческого решения становится рациональное знание.

Итак, эстетика познания является центральной характеристикой новой художественной парадигмы. В основе этой эстетики рационального лежит синтез следующих тенденций: во-первых, стремление к достоверности информации, содержащейся в художественной среде; и, во-вторых, – критериальность удовольствия. Роль изобразительного искусства в этом процессе – заинтересовать адресата творчества, демонстрируя всю масштабность изучаемых наукой проблем, увлечь художественностью научного познания, пробудить то естественное любопытство, что лежит в основе желания исследовать мир, а значит – и в основе научного мировоззрения в целом.

Кулешов Р.Н., канд. культурологии

понедельник, 26 декабря 2016 г.

Руслан Кулешов. «Молодой Папа. В поисках европейской идентичности»





Прежде всего, следует отметить, что режиссерская работа Паоло Соррентино отличается высочайшим уровнем эстетизма, проявленного в сериале «Молодой Папа» («The Young Pope») как в сопоставлении различных символических рядов, так и в изящной структуре повествования. Сериал снят в лучших традициях европейского авторского кино, и повествование содержит несколько слоев восприятия, один из которых рассчитан на массового зрителя, а другой – на зрителя, знакомого с историко-культурным контекстом (католицизма, папства и т.д.).

Это ставит данный сериал в один ряд с классикой постмодернистских художественных произведений; в частности, вспоминается Умберто Эко, который также вел повествование («Имя Розы») на нескольких уровнях восприятия, где поверхностный уровень – это обрамленный средневековым антуражем приключенческий детектив, а глубокий уровень – детектив интеллектуальный, где главными героями выступают философско-мистические концепции.

Идеи, концепции веры и парадигмы восприятия обыгрываются и в «Молодом Папе», но, несмотря на свою художественную форму, посыл этого сериала – совершенно противоположен постмодернистскому.

В первой серии сделан любопытный сюжетный ход – новый Папа Римский, Пий XIII, выступает с проповедью на площади, укоряя прихожан в отсутствии любви к жизни и присущим ей радостям и в следовании давно отжившим свое традициям. Он призывает собравшихся идти в ногу со временем – приветствовать (и практиковать) те формы сексуального контакта, к которым лежит душа, пользоваться контрацептивами и т.д. и т.п. В общем, получать удовольствие. Что может быть более постмодернистским по духу?

Однако эта сцена как раз и предназначена для того, чтобы поймать и привлечь внимание постмодернистского зрителя – немало моих знакомых начинали смотреть этот сериал, будучи очарованы смелостью первой сцены. Но дальше идет совершенно другой смысловой посыл.

Осуществляя своеобразный ребрендинг католицизма и реструктуризацию института католической церкви, Пий XIII стремится к обновлению давно проверенными методами. Один из кардиналов говорит Пию XIII, что хотя сам он – молодой Папа, однако высказываемые им взгляды – напротив, очень старые. И это действительно так. Папа читает обличительные, устрашающие проповеди как это и было принято в Средневековье, где священники устрашали прихожан описанием адских мук и суровых испытаний в вере.

Вместо размывающей католическую идентичность модернизации церкви и ее «подстраивания» под нравы прихожан, Пий XIII проповедует своими речами и указами примат церкви и веры над личным выбором. Этот возврат к утерянной нравственной чистоте и нравственной категоричности – путь аскезы, призванный выкристаллизовать новый (или, вернее, хорошо забытый старый) тип духовенства. И это также и способ вновь привлечь вялое внимание паствы, для которой трансцендентная, божественная реальность, как в Средних веках, должна снова стать первичной по отношению к реальности обыденной (со всем ее прогрессом).

Здесь следует указать на отсылку к историческому Пию XIII – реальный прототип главного героя, по имени Люциан Пульвермахер, возглавлял одну из католических сект в США (откуда, по сюжету сериала, и прибывает новый Папа). И Пий XIII и возглавляемая им секта не признавали за Папами, избранными после Второго Ватиканского собора, никаких прав. Они резко критиковали официальную католическую церковь за ее стремление к прогрессизму и модернизации.

Если православие, начиная с византийских времен, органично себя чувствует, соединившись с государством и став функциональной частью правительства, то католицизм изначально позиционировал себя выше любой светской власти. Папа, требующий расширения территории Ватикана и подчинения итальянского премьер-министра его требованиям – это наследник Григория VII, того Папы, к которому на коленях через Каноссу смиренно полз император Священной Римской Империи.

И в своей личной жизни и в своих привычках молодой Папа демонстрирует возврат к суровости аскетизма – диетическая кока-кола и спортивные тренажеры как средство дисциплинировать плоть. Его нарочито-вызывающее курение сигарет – не дань современной трактовке образа церковного функционера. Это еще одна отсылка к средневековым Папам, которые, судя по оставленным современниками описаниям царивших в Риме вообще и в Ватикане – в частности, нравов, с наслаждением предавались своим излюбленным порокам, сохраняя при этом непререкаемый моральный авторитет. Курение как раз подчеркивает здесь неземную, высшую природу Папы, привнося в его образ харизматическую противоречивость.

Подобным противоречием, здесь, очевидно, восстанавливается старый принцип схоластики – «Верую, ибо абсурдно». И именно через этот принцип Папа обретает ту полноту власти, что присутствует в мистической таинственности его фигуры. В своей проповеди он говорит о том, что паства его недостойна, указывая на необходимость не формального участия в обрядах, а тотальной веры, которую может родить только непостижимость и недосягаемость наместника святого Петра на земле.

На деле, демонстрируемый в «Молодом папе» возврат к средневековым нормам морали и нравственности символизирует стремление Западной Европы к кристаллизации европейской идентичности. Это возврат от внешней ритуалистики к внутренней убежденности, вплоть до фанатизма.

И для этого в религию, в саму веру необходимо вернуть то архаично-средневековое отношение к Богу как к непосредственному участнику земных событий, что придавало смысл деяниям пап, святых, королей, рыцарей... Можно сделать предположение о том, что именно такое отношение к Аллаху присуще сегодня многим влиятельным направлениям мусульманства – не случайно Папа сравнивает католическую церковь с исламом. Выбрать проверенную временем веру, возвратившись к ее основам – это, на деле, означает выбрать мощный способ создания масштабной групповой идентичности.

Католицизм, в таком случае, можно рассматривать как один из вариантов ответа Европы на вызовы мультикультурализма, объединившись вокруг католицизма как религии, вдохновлявшей участников Реконкисты и Крестовых походов, и на протяжении стольких веков идеологически окормлявшей экспансию европейской культуры.

среда, 21 сентября 2016 г.

Читая новый роман Пелевина...

Читая новый роман Виктора Пелевина «Лампа Мафусаила или крайняя битва чекистов с масонами» я, наконец, сформировал свое понимание главной концепции, что пронизывает той самой пресловутой красной нитью все (ну, или почти все) произведения автора. Нельзя сказать, что я не осознавал ее прежде, тем более что сам Пелевин излагает эту концепцию практически открытым текстом, сопровождая множеством примеров и метафор, однако именно после прочтения его новой книги я отчетливо сформулировал ее для самого себя.
По моему мнению, это концепция абсолютной, тотальной, невозможной свободы. И именно в этой точке оказалось возможным столь причудливое сочетание буддийских идей с одной стороны, и постмодернистского художественно-философского стиля – с другой.
Пелевин – подлинно постмодернистский писатель, т.к. вместе с постмодерном он делает следующий вывод: мир настолько обусловлен, мало познаваем, зависим от интерпретаций, а на происходящие события влияет такое количество факторов, что никакой свободы субъекта не существует. Как не существует и автора в классической постмодернистской философии. Но признание этого факта и дает подлинную свободу.
Постмодернистские философы формируют идею «Смерти личности», согласно которой личность обусловлена существующими в рамках культуры моделями мышления, языком, в котором эти модели заложены как данность, ролевыми поведенческими сценариями, личным бессознательным, коллективным бессознательным, и, наконец, на базовом уровне – биологическими функциями. Человек представляет собой динамическую конструкцию, составленную из всех этих обусловленностей. То, что мы привыкли считать частью индивидуального «Я» – наше мировоззрение, мироощущение и способы взаимодействия с внешним миром  принадлежат не нам, а культурной среде, в которой мы находимся.
И здесь, постмодернистская философия оказывается близка буддийским представлениям об иллюзорности личности, в действительности являющейся совокупностью самскар. В зависимости от кармы самскары складываются в тот или иной «узор», который мы ошибочно принимаем за индивидуальную личность.
Однако постмодернизм и буддизм делают схожие парадоксальные выводы – именно такое положение дел и является возможностью для абсолютной свободы. Если личность, индивидуальное «Я» существует, то обусловленность неизбежна. Абсолютная свобода субъекта невозможна. Но если никакого «Я» нет, а есть только конгломерат когнитивных и поведенческих моделей, то это и дает возможность свободы, ведь нет того, кто мог бы быть несвободен. Единственная возможность абсолютной свободы – это отсутствие субъекта этой свободы.

Освобождение возможно лишь путем осознания полной обусловленности любого индивидуума его телом, эмоциями, сознанием и ментальной деятельностью в совокупности с постоянным воздействием внешних факторов. Т.е. свобода – это понимание отсутствия того, что называют «Я». Свобода субъекта содержится в осознании отсутствия субъекта. Именно в этом признании тотальной онтологической обусловленности постмодернизм и буддизм видят истинную свободу.

воскресенье, 29 мая 2016 г.

ШИВА. ЙОГА. ШАМАНИЗМ


Моя статья «ШИВА. ЙОГА. ШАМАНИЗМ» на yoga.net.ua


Статья посвящена:

- древнейшему йогическому божеству «Шива Пашупати» Индской цивилизации;

- шаманским корням мифологического образа Шивы;

- аналогиям между практиками йоги и шаманизма.

http://www.yoga.net.ua/filials.php?fid=34